Борис бим бад личная жизнь
Завидую тебе, о кленовый лист.
Ты высшей достигнешь красоты
И тихо упадешь на землю.
Несколько месяцев до моего рождения 28 декабря 1941 года и всю оставшуюся жизнь после него я, Борис Михайлович Бим-Бад, прожил в Москве. Родился же не в Москве, а в городке Илецкая Защита (после 1945 г. — Соль-Илецк), что на речке Илек, впадающей в Урал. Это нас с мамой вывезли из опасной военной Москвы «в эвакуацию». Как только отогнали от Москвы фашистов, мы сразу же вернулись домой — на Никольскую, рядом с Красной площадью.
Вырос я у стен Кремля. Александровский сад знал наизусть, как и «Нашу древнюю столицу» Натальи Кончаловской. В детский филиал Исторической библиотеки (под крышей Исторического музея) бегал так же охотно, как по зубчатым стенам Китай-города.
В школу тогда брали по географическому принципу. Шалопаи с Красной площади в 1948 году попали в 177-ую «мужскую», что расположилась в том самом дворе по Никольской, где когда-то было здание овеянной Ломоносовской славой Славяно-греко-латинской академии и церковь при ней.
В 1958-ом я окончил среднюю школу, не ту, в которую поступал, а иную — совместную, с девочками, — и, разумеется, безнадежно влюбленный. Эта 167 московская школа была совершенно необыкновенной, редкой. Во главе ее стояла Лидия Петровна Мельникова, выдающийся, как я сейчас полностью понимаю, педагог, мудрый и величавый. Она подобрала учителей, одного лучше другого — словесников Сергея Михайловича Флоринского и Феликса Александровича Раскольникова, математика Эльфриду Моисеевну Абезгауз. Да все без единого исключения учителя были любимы школьниками.
На филфак МГУ меня не взяли, пошел работать, на следующий год стал заочником, затем — вечерником, и, наконец, дневником Петрозаводского университета, от любви начал слагать вирши, через пару лет вернулся из Карелии домой.
В Петрозаводске подрабатывал почтальоном, истопником и лектором. В Москве, учась, репетиторствовал. В 1963 г. женился на сокурснице, у нас родилась дочь. Красавица.
Годом позже окончил исторический факультет московского пединститута, где мне повезло у Нины Михайловны Демуровой учиться английскому языку.
Год ушел на действительную солдатскую службу (в пединституте не было военной кафедры), и с осени 1965-го я стал учить детей литературе, истории, искусству перевода, обществоведению, начал работать над диссертацией и писать статьи по педагогике в «Учительскую газету» и в «Преподавание истории в школе».
В тайны и хитрости методики истории меня посвящали кудесники из ленинского пединститута Пётр Васильевич Гора и Ирина Павловна Шепетовская. Скоро меня заметил историк, методист, дидакт Исаак Яковлевич Лернер и пригласил работать в сектор дидактики под руководством Михаила Николаевича Скаткина.
Так, с апреля 1968-го (рокового для «оттепели» года) моя судьба связалась с Академией педагогических наук (ныне Российская академия образования), академиком (действительным членом) которой я был избран в июне 1992 года.
В 70-м защитил кандидатскую по современной зарубежной методике истории, а сам переключился на теорию и историю образования. Научился читать еще и по-немецки, подолгу сидел в спецхране Ленинки (как старший научный сотрудник), где, подписавши обещание не распространять обретенное знание, получил доступ к запретным тогда гуманитарным классикам ХХ века — и нашим, и зарубежным.
Среди них были и педологи — герои человековедения (child study, Kinderforschung). Много прежде я увлекся педагогической антропологией Ушинского, а под влиянием Эвальда Васильевича Ильенкова еще и классической философией человека (Канта, Фихте и Гегеля по преимуществу).
Так что природа человека и ребенок как отец человека окончательно заняли пространство моих раздумий, разысканий, наблюдений. И при первой же возможности возродить к жизни педологию под именем педагогической антропологии, это и сделал («Советская педагогика», 1988, № 11). Так что докторскую диссертацию защитил по педантропологии.
Ильенков привлек меня также к работе со слепоглухими студентами психфака МГУ, что предопределило мой семнадцатилетний путь. Путь, пройденный совместно с детским домом для слепоглухих детей в Загорске (ныне Сергиев Посад) и с лабораторией в дефектологическом институте. Её возглавлял удивительно серьезный и глубокий учёный, увы, ныне покойный, Валерий Николаевич Чулков.
Перестройка вдохновила меня на участие в теоретической разработке образовательной стратегии сначала во ВНТК «Школа-1» под эгидой академика Е.П. Велихова (фактически этим коллективом руководил замечательный математик и педагог Алексей Львович Семёнов), а затем во ВНИК «Школа» под руководством Э.Д. Днепрова. Почти всё, что мы тогда обосновали, власть, в конечном счете, не востребовала, а то немногое, что разные госкомитеты и министерства признали и реализовали, было постепенно обезображено до неузнаваемости, превращено в свою противоположность.
Я создал тогда вольный университет, он назывался Российским открытым университетом (РОУ), зарегистрировал его как «малое предприятие» в 1989 году. До января 1992 года поступление в РОУ было свободным для всех, без каких-либо конкурсов, отборов и экзаменов, вне зависимости от уровня образования абитуриента, места проживания и гражданства, состояния здоровья и социального статуса, юридической правоспособности. Для поступления в РОУ достаточно было прислать заявление с просьбой о зачислении в тот или иной колледж или на кафедру. Полностью освобождались даже от очень небольшой платы за обучение в РОУ инвалиды, неработающие пенсионеры, школьники, заключённые и беженцы.
В первые три года жизни РОУ у меня училось более 100 000 человек.
Гиперинфляция съела активы РОУ. Пришлось ввести ощутимую плату за обучение, и число студентов резко сократилось. А постепенно и каток законодательства в области образования и его налогообложения сравнял с землей почти все мои новшества.
Благодаря инициативе и содействию первого президента Российской академии образования — Артура Владимировича Петровского — РОУ слился с Институтом повышения квалификации педагогов и психологов при академии. Он стал называться «Университет Российской академии образования» (УРАО).
УРАО жив до сего дня, хотя с августа 2003 года я уже не работаю в нём. Сейчас в нём учится около 17 000 студентов, стажеров, аспирантов.
Мне никогда не удавалось быть только историком и теоретиком педагогики, я всегда был и остаюсь практиком. Школьный учитель, учитель-экспериментатор, лектор Института повышения квалификации работников образования, преподаватель для слепоглухих, организатор высших учебных заведений, руководитель рядом университетов, заведующий кафедрами, преподаватель собственных и иных вузов, — я един во всех этих лицах. Так что смело обсуждайте со мной вопросы воспитательной и учебной практики, а не только философии образования.
Сколько бы я за долгую жизнь ни написал книг, брошюр, статей, газетных заметок, сказок и стихов, главные всё же впереди. Благодетели с сайта www.reability.ru любезно создали настоящий официальный сайт для меня, и я собираюсь размещать на нем плоды моих трудов, как опубликованные, так и совсем новые.
Для желающих обсуждать эти тексты, а также проблемы общей, отраслевой и прикладной антропологии, педагогики, животрепещущие темы воспитания, обучения, образования и самые разные вопросы жизни, на сайте опубликован адрес моей электронной почты («Связь со мной»). Пожалуйте!
Источник
Борис Бим-Бад
И ЛЫСИНА ЕГО БЛЕСТИТ ПОБЕДНО И ВЕСЕЛО, или Рассказ о науке, вслед за Экзюпери провозгла-шающей, что все мы — из нашего детства
Одна из молодых наук — педагогическая антропология (комплексное учение о человеке как одновременно и воспитателе, и воспитуемом) — пережила три рождения, связанные с тремя выдающимися личностями. Ее исходные принципы провозгласил еще в позапрошлом веке Константин Дмитриевич Ушинский. В прошлом столетии Антуан Сент-Экзюпери дал ей поэтический девиз: «Я весь из моего детства». И уже на переходе к XXI веку и III тысячелетию Борис Михайлович Бим-Бад превратил ее в реальную науку. Сегодня – рассказ об этом человеке и о деле его жизни.
Детство — это предопределение человеческой судьбы. Один из ключевых постулатов педагогической антропологии. Но как он соотносится с судьбой самого Бим-Бада? И вообще, что он за человек, этот ученый со странной фамилией — скорее из арсенала цирковых династий?
Десять лет назад его имя ассоциировалось с первым в России негосударственным вузом — Открытым университетом (теперь это Университет РАО — Российской академии образования, — и он — его ректор). В последние годы имя это стало чуть ли не синонимом самой педагогической антропологии.
…В наше время подчеркнуто короткого, делового, телеграфного общения он позволяет себе роскошь говорить витиевато, красочно, неспешно.
— Декламация — это у меня от папы, — словно конфузясь, опускает глаза Бим-Бад. — Он ставил меня, маленького, на табуретку, и я декламировал Пушкина. А в восемь лет даже первый приз выиграл на детском конкурсе у мамы на работе. Томик «Пушкин о театре». Я рос хилым, болезненным и потому был оторван от детских игр и запоем читал. В семье остался «клочок» дедовской библиотеки с брошюрами об астрономии, биологии, обо всем на свете…
Может, в этом «клочке» — исток удивляющей всех эрудиции Бим-Бада? Он из породы российских «последних могикан» — энциклопедистов в гуманитарных науках. Родился в год начала войны, в декабре 41-го. Семья — пять человек и две собаки — жила в одной комнатенке коммунальной квартиры в старом доме рядом с Красной площадью. Жили нищенски, но дружно и весело. «Знаете, что такое «бутерброд Бим-Бада»? Это когда кусочек черного хлеба окунаешь в воду, а потом тоненько посыпаешь сахаром, если он есть, конечно». Вот, считай, и весь рацион на целый день. Бутерброд этот изобрел его отец в числе прочих, уже серьезных изобретений — дома у них хранилось множество его авторских свидетельств. Одно из них, кстати, приобрело всенародное признание: простая алюминиевая пробка на бутылке водки, за хлястик которой потянешь — и пробка снимается, скручиваясь. Был отец самоучкой, даже средней школы не закончил. Мама же по образованию — инженер-химик. Ее отец был правой рукой Серго Орджоникидзе. И хотя Серго после скрытого от страны самоубийства оставался в государственных святцах, в сороковые годы на работу в официальные места ее не брали, подрабатывала в артелях.
Первые потрясения — аресты, внезапные исчезновения соседей из их огромного коридора. Затем — рассказы вернувшихся из лагерей… И сквозь все детство — похоронки, острая, неизживная боль войны.
Борис Михайлович считает: дети войны — это особое сословие. Те, кто младше их всего на несколько лет, но родились уже после войны — совсем другие. «Нас никто не «воспитывал» и уж тем более не баловал. И слава богу».
Да, он все еще прописан душою в том старом доме военных лет. «Ведь «дети страшных лет России» «забыть не в силах ничего», цитирует он Блока.
А я вспоминаю, что все «застойные» годы Бим провел в спецхранах библиотек, скрупулезно изучая все, что можно, по идеологии фашизма.
…Бим-Бад любит повторять вслед за европейским мыслителем Уильямом Вордсвортом, жившим в XVII—XIX веках: «Ребенок — отец старца», тем самым неразрывно связывая детство со всей судьбой и характером человека. Работая над книгой «Природа ребенка в зеркале автобиографии», укрепился в своей уверенности: детство живо в человеке до конца жизни, подспудно эту жизнь ведет и направляет.
«Судьбы мира — в руках воспитателя, а не политика или полководца», — провозглашает Бим-Бад в одной из своих книг.
Наив! — воскликнут политологи и прочие эксперты. Ну что ж, всякая вера наивна. Чем больше в человеке ребенка, тем сильнее и чище его вера. Естественная, непосредственная — детская. Вот так же сильно, страстно верит Бим-Бад в науку, прежде всего в педагогику.
Как-то в пылу какого-то спора я, подхватив одну из фраз Бима, запальчиво спросила: «По-вашему, выходит, Бога все-таки нет?». «Как это нет?! — изумленно округлил он глаза и даже возмутился. — А с кем же я тогда, интересно, все время ругаюсь?».
Кощунственно спорить, тем более «ругаться» с Богом? Но куда кощунственней, по-моему, вдруг уверовать в него с той же легкостью и лихостью, с какой еще недавно сдавали зачет по научному атеизму. Господь — Учитель, а каждый учитель рад спорящим с ним ученикам. Рад вопрошающим.
Кощунственно признавать Бога и называть себя атеистом? Но знать, что Бог есть, — это одно. Уверовать в него всем сердцем — совсем другое. Верить труднее, чем знать. Недаром же говорят: подвиг веры. Может, потому и не спешит в угоду новой моде называть себя истинно верующим этот легкий, веселый и очень глубокий, честный перед истиной человек.
…Внешне он никак не соответствует ни высокому пафосу своих призывов, ни вообще образу подвижника. Крепко сбитый, добродушный лысоватый барин в галстуке-бабочке с салонными манерами: целованием ручек у дам, патетическими возгласами при встрече типа «Не-сра-вненная!» или «Не-заб-венная!», а то и того хлеще: «Не-истре-бимая!».
Облик ректора весьма органичен самому зданию университета: старинный особняк с лепными потолками, бронзовые амуры на перилах мраморной лестницы, изразцовая печь, камин…
Но в этой обстановке особенно разительны стремительность и драматизм его мышления, страстность его веры в человеческий разум.
— Даже Фрейд с его безжалостным приговором человеку и человечеству признавал: голос разума тих, но у него есть особенность — он не успокоится, пока его не услышат. Вся история философии дает подтверждение тому, что мир — не хаос и бессмыслица… «Мир, конечно, юдоль скорби, — повторяет он с тихой грустью слова Томаса Манна. Но тут же, повысив голос и вздернув подбородок, с вызовом продолжает: — Но не свалка падали! Нет, не свалка».
Весь облик Бим-Бада излучает жизнерадостность и жизнелюбие, даже лысина как-то победно, весело блестит. И нет в нем ни грамма сухого академизма, высокомерия. И это — с его огромной эрудицией во множестве областей знания, блистательным умом. Конечно, ему было тесно в рамках официальной, обычной педагогики.
И совсем не случайно его главным авторитетом в науке стал К. Д. Ушинский, который в XIX веке не только вывел отечественную педагогику на мировой уровень (до него Россия была педагогической колонией, живущей в основном зарубежными идеями), но и существенно поднял сам этот уровень.
Будучи мыслителем энциклопедического склада ума, Ушинский впервые объединил в педагогике достижения различных наук, создал педагогический синтез научных знаний о человеке. Новое учение он назвал «педагогической антропологией». Уже в наше время это учение стало главным жизненным делом Бим-Бада.
— Я открыл для себя Ушинского уже в зрелые годы — в 1968 году, начав работать в Академии педагогических наук. С первых же строк его книг стал горячим «ушинкианцем», настолько созвучны были мне его истины. Его учение у нас долго замалчивалось, ибо в нем чуяли сильный оттенок педологии, начисто разгромленной еще в 30-е годы. «Крамола» в обоих случаях была в том, что их ядро — изучение самого ребенка, человека, а не его «формовка» под нужные правящей партии цели. Потому педагогика у нас долгие десятилетия была бездетной. И лишь почувствовав, что времена меняются, я опубликовал в журнале «Советская педагогика» в 1987 году статью о возможности возрождения педагогической антропологии.
Но, как он сам говорит, «будучи зачумлен проблемой злодейства», он первым делом изучил корни его зарождения в детстве Сталина, Нерона, Македонского, на очереди — Карл Великий, Фридрих Великий, Наполеон, Чингисхан, Тамерлан… В опубликованных исследованиях обнаружил своеобразную закономерность:
— Учителем Нерона, как известно, был Сенека, учителем Македонского — Аристотель. Но сами деяния их учеников подтверждают то, что для меня совершенно очевидно: даже самый великий учитель научает не тому, чему учит, а тому, чему у него учатся. Македонский, к примеру, взял только то, что ему было нужно у Аристотеля, — ботанику, минералогию, из «Илиады» воспринял лишь те места, где воспеваются жестокость, воинские доблести. И начисто отверг теорию этики Аристотеля. Естественно, она ему мешала.
Что касается Сталина, то его наставникам и в голову не могло прийти, что именно вычитывал угрюмый, замкнутый юноша Сосо Джугашвили в истории церкви и почему его так глубоко волновали иезуиты… А ведь именно идеи и методы иезуитов Сталин положил в основу своего политического режима. Я это доказываю в недавно вышедшей книге «Сталин. Исследование жизненного стиля».
Потому педагогу так важно знать не только то, с чем ты сам идешь к ребенку, но и с каким мироощущением, мироотношением пришел к тебе этот ребенок.
Тут Бим-Бад раскрывает книгу с любимой цитатой из Ушинского — своего рода манифест новой науки:
«Если педагогика хочет воспитывать человека во всех отношениях, то она должна прежде узнать его тоже во всех отношениях… Воспитатель должен знать человека в семействе, в обществе, во всех возрастах, во всех классах, во всех положениях, в радости и в горе, в величии и унижении, в избытке сил и в болезни, среди неограниченных надежд и на одре смерти, когда слово человеческого утешения уже бессильно. Он должен знать побудительные причины самых грязных и самых высоких деяний, историю зарождения преступных и великих мыслей, историю развития всякой страсти и всякого характера. Тогда только будет он в состоянии почерпать в самой природе человека средства воспитательного влияния — а средства эти громадны».
…Загорский детский дом для слепоглухонемых детей — одно из подтверждений мощи воспитания. Ведь в условиях слепоглухоты психика, интеллект у ребенка отсутствуют, их надо творить своими руками. Постигая при этом закономерности этого творения, скрытые в обычном, стихийном развитии ребенка. В 70—80-е годы здесь вели научную работу крупнейшие ученые: Мещеряков, Леонтьев, Кедров, Ильенков. Среди них — тогда еще молодой научный сотрудник Бим-Бад.
— Не скрою: мною двигал «шкурный» научный интерес. В итоге я укрепился в основах, в ключах, с которыми я подходил к человеческой душе как таковой.
«Шкурный» научный интерес перерос в чисто человеческий. Саша Суворов, один из четверых ребят этого детдома, закончивших психологический факультет МГУ, каждое воскресенье семнадцать лет подряд приезжал к Бим-Баду с кипой бумаг. Это был его дневник: новые стихи, статьи, записи конференций, сплетни, скандалы… Все это обсуждалось самым внимательным образом. «Я просто помогал ему лучше понять самого себя», — утверждает Борис Михайлович. Но я-то знаю со слов Сашиной родни, что он и сейчас входит во все проблемы слепоглухого подопечного — от бытовых до мировых. Саша защитил кандидатскую и докторскую диссертации, сейчас работает и. о. профессора в университете Бим-Бада.
— Бим-Бад — наиболее блистательный ученый в современной педагогике, — убежден его друг и соратник, первый министр образования России Эдуард Дмитриевич Днепров. — Он первый и единственный из нас, кто выполнил завет Ушинского, ждавший своего исполнителя 150 лет. Если сам Ушинский успел создать психологическую педагогическую антропологию, то для создания антропологии социальной, исторической ему просто не хватило времени. И Бим-Бад сделал этот рывок.
Днепров, подумав, добавил с грустью: «Он очень верный друг. Хорошо бы хоть частично поддерживали его так, как он поддерживает других».
…А вчера, повидав Бим-Бада в телепередаче (речь шла об образовании в период революций), один мой младший приятель чуть телефон от восторга не оборвал: «Законченный гений! Блистательный человек!». Я, конечно, позвонила Биму, он был рад, но по поводу «гения» буркнул, что с этим термином никак не может разобраться. Но в том, что он все же некто явно еще не законченный — уверен.
Источник